Уголовное дело и судебный процесс Сергея Дуванова на всем своем протяжении вызывали стойкие аллюзии со всем тем, о чем мы взахлеб читали в начале 90-х годов. Читали в журналах и/или в таких книгах, как монография "История инако-мыслия в СССР" Людмилы Алексеевой (кстати, посещавшей Казахстан в 1990, 1992 и 1998 годах) и в сборнике "Миф о застое". Их еще в воспоминаниях Андрея Дмитриевича Сахарова и Елены Боннэр, в "Записках диссидента" Андрея Амальрика, в мемуарах Владимира Буковского "И возвращается ветер…", в "Моих показаниях" Анатолия Марченко...

Нет, конечно, были не только совпадения, были и различия. Все-таки, будем корректны, после приговора А. Синявскому и Ю. Даниэлю Галина Брежнева не выступала с заявлениями на тему "они много сделали для дискредитации моей семьи, но я – за пересмотр приговора с соблюдением юридических формальностей". Главные же различия отмечаются, прежде всего, в информационной сфере, что автору этих строк, по журналистской специальности прессо-веду, пожалуй, ближе всего.

Во времена классических диссидентских процессов тогдашние единственно доступные большинству населения средства массовой (дез-)информации молчали, как партизаны на допросе, о героях и жертвах политических судилищ. Ну точно как в нашем случае газеты типа "Деловой недели", "Новостей недели" или "Столичной жизни", где во всех 10-12 номерах за ноябрь-декабрь 2002-го и январь 2003-го не найдешь, сколько не напрягай поисковик, даже одного нецензурного слова "Дуванов". Почти то же самое и на телеканалах, даже в "Информ-бюро" на 31-м канале, за исключением первых двух-трех дней после ареста, когда им еще не успели запретить, и после приговора, когда уже разрешили.

Отныне статья 120 УК РК – политическая

Единственное, что отчасти выпадает из образа (и наверное, вводит кого-то в заблуждение так для того и задумано), это статья, по которой Сергея Дуванова арестовали, сфабриковали дело и засудили.

Вот, например, как написал некий интернетовский умник (взять, что ли, это слово в кавычки? Оставлю пока без них) на весьма страшноватеньком (потому что столько агрессивных идиотов и ненавидящих все оппозиционное безбашенных "отморозков" в одном месте – это не только смешно, но и страшно!..) "дувановском" форуме веб-сайта "Навигатор". Цитирую по памяти: "Не верю, что Дуванов политический, он если и не насиловал, то уж переспал с малолеткой точно! Вот если бы его осудили за шпионаж в пользу Буркина-Фасо, тогда бы я поверил." Проще всего было бы ответить тем же концом да по тому же месту: "А если бы тебя, уважаемый товарищ ник, осудили?.."

Поэтому давайте обратимся к избранным местам историко-литературного контекста, а проще говоря, к громким именам, названным в заголовке этой статьи. И наберемся терпения прочесть три больших цитаты не газетного жанра.

Владимир Высоцкий: чуть было не прерванный полет
Эту аналогию нам подсказал, за что ему большое спасибо, уважаемый Руслан Палладиевич Иваницкий – старый казахстанский демократ вне партий и движений, горячо сочувствовавший Сергею Дуванову во всех его злоключениях, начиная еще с иска Квятковского. Итак, эпизод из книги Марины Влади "Владимир, или Прерванный полет":
"Единственный раз в жизни, когда ты чуть не попал в тюрьму. Это было в Одессе: когда ты уже сидел в самолете, вылетающем в Москву, два человека из КГБ попросили тебя следовать за ними.

Было совершено изнасилование. Жертву – маленькую девочку – видели с человеком, похожим на тебя. Группа крови, взятой из-под ногтей несчастного ребенка, совпала с твоей. Тебя охватывает ужас, и напрасно ты объясняешь, что в тот день ты был на выездных съемках в компании сорока человек, примерно в ста километрах от места преступления – ничего не помогает. Тебе приказано оставаться в гостинице и ожидать очной ставки.

Ты знаешь, до какой степени тобой интересуется местное КГБ. Ты в начале карьеры, и твои едкие песни не нравятся здешним властям. В каждом городе – свой царек. Одесскому же не по вкусу твой юмор, он хочет рассчитаться с тобой. Стечение обстоятельств, случайность или обыкновенная подтасовка фактов – но утверждают, что преступник похож на тебя, как родной брат.

Во второй половине дня к тебе приходит человек лет тридцати, которого можно безошибочно определить по внешности. Он – из органов, но при этом твой поклонник. Он объясняет тебе, что главное – избежать очной ставки. Преступника видели дети, и повлиять на их показания очень легко. А ведь стоит только завести дело – потом не отвертишься. Твой поклонник советует тебе для начала исчезнуть, а потом – представить доказательства, что в день совершения преступления ты был на съемках.

Благодаря смелости всех этих людей [которые подтвердили алиби Высоцкого – А.С.], а нужно иметь смелость, чтобы спорить с КГБ, и в особенности благодаря совету твоего поклонника ты выпутываешься, испытав один из самых больших ужасов в своей жизни." (Москва, "Прогресс" – Алма-Ата, "Жазушы", 1989: стр. 53).

Ранним утром лета 1937 года 65-летний профессор Дмитрий Дмитриевич Плетнев "…едва развернул громоздкого формата лист, ударил – хлыстом по зрачкам – огромным черным шрифтом на три колонки заголовок: "ПРОФЕССОР – НАСИЛЬНИК, САДИСТ". И, словно тиснутая красным, собственная его фамилия, повторенная многократно.

Будучи кардиологом, а не специалистом по грудным заболеваниям, он в преступных целях, с заведомо злостными намерениями, говорилось в газете под названием "Правда", взялся лечить молодую женщину, в статье она была обозначена инициалом "Б". И однажды набросился на пациентку, зверски укусив обнаженную грудь, что обрекло несчастную на хроническую неизлечимую травму, а также отразилось на ее психике. /…/

И пошли газетные отклики, митинги в медицинских учреждениях чуть не всех городов, экстренные заседания врачебных обществ, собрания трудящихся – все клеймили, все забрасывали грязью, все требовали, все оскорбляли…

Его осудили в июле 1937 года, приговорили к двум годам тюрьмы. Несколько месяцев спустя он предстал перед следователем как соучастник в убийстве Куйбышева и Максима Горького." (М., Независимое издательство ПИК, 1990: стр. 193-194).

Злорадствовать нехорошо, но все-таки: вот бы узнать, сколько лет (месяцев, недель, ну разве что не дней) после того "Дня Х" прожила на белом свете обладательница "обнаженной груди прекрасной лепки" и, видимо, не менее прекрасных характеристик в личном деле спецагента? Расстреляли красавицу еще до процесса Бухарина–Ягоды–Плетнева, или чуть позже, с падением нашего казахстанского как бы земляка, воспетого чемолганским акыном Джамбулом бисексуального наркома Ежова? А когда – ее начальничков, пославших женщину–сексота (какое емкое слово!) голой грудью на амбразуру (опять двойной смысл, куда тут от него денешься)?..

Конечно, за шесть десятилетий нравы даже и в карательных ведомствах заметно смягчились. Однако даже и в Каскелене кое-кому есть смысл кое о чем задуматься. Конечно, если есть чем. И еще есть о чем задуматься коллегам – историкам советской и казахстанской прессы: какова, однако, деградация печатных органов – от ленинской "Правды" до нуршинского "Понедельника"!..

Политические статьи не ко всем прилепляются

Последняя большая цитата должны быть наиболее близка нам, казахстанцам, потому что место действия цитируемого романа – не Москва или Одесса (места действия двух предыдущих историй), а наша Алма-Ата.

Итак, классический роман Юрия Домбровского "Факультет ненужных вещей", сцена первого допроса в НКВД КазССР главного героя романа Георгия Зыбина, историка и журналиста (еще одно совпадение – обе специальности, по диплому и по жизни, Сергея Дуванова). Разговор двух персонажей в известном здании (ныне Музей искусств "Умай") на улице Дзержинского (ныне Наурызбай батыра) ведут об одном судебном процессе 1930 года, из-за косвенной причастности к которому студента Зыбина выслали из Москвы в Алма-Ату.

Зыбин: "…второй был мужчина, Назым Хикмет, я его знаю. Вот его вызвала защита и попросила рассказать о его знакомстве с Кравцовой. Ну что ж, он рассказал. /…/ Хикмет сказал только то, что все, ну буквально все, включая прокурора, судей и мужа, в ту пору твердо знали. Да, шлюха! Да, злая, неудовлетворенная шлюха, для которой своя жизнь копейка, а на чужую и вовсе наплевать.

И вот в зале Политехнического музея в публичном заседании происходит ее канонизация. Она превращается в святую. Произнесено страшное слово "богема". Студентка, казненная богемой! Государству нужны такие жертвы, и поэтому трое талантливых, молодых – отнюдь не богема и не пьяницы – здоровых парней должны сложить свои головы.

Но они сопротивляются, негодяи, и прокуроры гробят и гробят их. Еще бы, какая наглость! Оправдываются /…/ адвокатов себе наняли! Они думают, что можно что-то доказать! Да все уж давно доказано и подписано! Пролетариат должен увидеть звериное лицо богемы! (В нашем случае заменить на "оппозиции" – А.С.) Ваш долг перед обществом помочь в этом, а вы, как слепые котята, барахтаетесь, выгораживаете свои шкуры, отстаиваете свою правду. Да кому она нужна? Вот что было на суде, понимаете?"