ВДПЧ как итог векового опыта человечества

Андрей Свиридов

“Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека –
Я давно уже не человек!”

– эти страшные, пронзительные строки один московский поэт написал в 70-е годы, когда впервые за все десятилетия большевистской диктатуры права человека стали предметом большого разговора внутри страны и вокруг неё. В четырёх поэтических строчках много глубоко эмоциональной человеческой правды, но ещё больше и логической несообразности. Ибо “кровавые реки ХХ века” потому и потекли, засочившись людскою кровью, что правители и режимы ни в грош не ставили эти самые права человека, без которых современный человек и вправду не человек.

Двадцатый век, как и всякий иной по Станиславу Ежи Лецу, имел свое средневековье, хронологические границы которого четко датируются – с лета 1914-го по осень 1945-го (в России/СССР с нашим особым путем средневековье затянулось до 1953-56 годов). Идейным итогом эпохи двух мировых войн стало ее осмысление цивилизованной частью человечества. Практическим результатом этого осмысления и осознания стало принятие в декабре 1948 года Всеобщей декларации прав человека. Главным инициатором создания этого была Элеонора Рузвельт, вдова президента США Франклина Рузвельта и сама по себе видный общественный деятель Америки и всего свободного мира.

Всеобщая декларация прав человека (далее в тексте аббревиатура: ВДПЧ) была итогом не только опыта, накопленного народами мира в ХХ веке, но также и опыта всей человеческой истории

Фундаментальные идеи автономии личности от общества, а общества от государства заложены в Священном писании иудеев и христиан, признаваемом также и мусульманами. Идеи заложены в Десяти заповедях и в проповедях библейских пророков, бесстрашно обличавших беззакония царей Израилевых. А в Новом Завете был провозглашен великий принцип “Богу – Богово, кесарю – кесарево”, которому тоталитарные режимы ХХ века противопоставляли муссолиниевскую триаду: “Всё для государства, ничего кроме государства, ничего вне государства”. Как видим, правовая мысль предшествующих веков двигалась сразу в двух противоположных направлениях – как в сторону осознания и постепенного расширения прав, так и в сторону их выхолащивания вплоть до полного отказа от прав человека во имя прав государства, нации, общества.

Морис Крэнстон, американский исследователь, отдавший десятилетия жизни изучению этой проблемы, писал в своей книге “The Human Rights”, изданной в Нью-Йорке в 1962 году: “На языке двадцатого столетия термин “права человека” соответствует традиционному понятию “естественные права”.” Теория же естественных прав была разработана в XVII–XIX веках великими философами английского, французского и немецкого Просвещения, в созвездии которых сверкают такие звездные имена, как Локк и Гоббс, Монтескье и Руссо, Кант и Гегель. Впрочем, даже и из их трудов желающие выуживали прямо противоположные выводы – кому-то были дороже идеи естественных прав человека, кого-то больше грели идеи естественных прав нации и государства.

О пользе безземельности королей

Самым древним и, пожалуй, самым известным по названию историческим правовым документом в этой сфере считается британская Великая хартия вольностей (Magna Charta, в переводе с латыни – Великая хартия). В 1215 году мятежные английские бароны вынудили короля Иоанна Безземельного даровать (тот самый принц Джон, коварный младший брат доблестного короля Ричарда Львиное сердце из вальтерскоттовского “Айвенго” и его бесчисленных экранизаций). Основные положения Великой хартии русские юмористы начала ХХ века из журнала “Сатирикон” изложили в своей иронической “Всеобщей истории” следующим образом:

Пункт 1. Не могут быть налагаемы новые подати без согласия представителей духовенства и вельмож.

Примечание. Допускаются исключения.

Пункт 2. Никакой свободный человек не может быть посажен в тюрьму иначе как по приговору суда.

Примечание. Допускаются исключения.

Пункт 3. Подданные получают право силою воспротивиться нарушениям законов.

Примечание. Но за это их наказывают по примечанию 2.

Однако русские сатириконовцы иронизировали по большому счету напрасно: несмотря на всеоговоренные ими “исключения”, Великая хартия вольностей самым очевидным образом способствовала укреплению в Англии, а по аналогии и в других странах Западной Европы, правовых начал, распространяемых сначала только на дворян и духовенство, но потом также и на вольные города, а уже в Новое время – на всё общество.

И это непристойное положение (насчет цензурных условий) сохранилось и еще более усилилось в советские времена. Точнее сказать, объяснять-то это не запрещалось, и в русскоязычной научно-учебной литературе в принципе можно было прочесть, что соответствующие английские акты 1679 и 1689 годов узаконивали суд присяжных и освобождение арестованного под залог, причем специально оговаривалось, что ни один суд не имеет права требовать чрезмерного залога при выпуска обвиняемого на поруки и подвергать граждан жестоким или произвольным наказаниям. Для сравнения: у нас в Казахстане во время громких политических процессов 2002 года арестованным Аблязову, Жакиянову и Дуванову (а в России в 2003-м – Ходорковскому) было отказано в выпуске под залог, несмотря на поручительства известнейших общественных деятелей.

Вообще, в странах исторического не-Запада (Россия и остальной Восток) все эти европейские великие хартии и билли о правах были и остаются воистину “пропавшей грамотой”. Если на Западе от столетья к столетью права и свободы личности расширялись и углублялись с развитием прогресса, то в России процесс развивался в обратном направлении: чем больше достижений технического и управленческого прогресса власть перенимала от Запада, тем меньше она оставляла свободы для отдельного человека.

В 40-50-е годы ХХ века это “русское проклятье” великолепно раскрыл историк и философ, белоэмигрант Георгий Федотов в своих знаменитых статьях “Россия и свобода” (1945) и “Судьба империй” (1947), а в художественной форме – советский писатель Василий Гроссман в своей не менее знаменитой повести-эссе “Всё течёт” (1963). Оба автора особо подчеркивают, что в российской истории был один период размыкания этого порочного круга в результате Великих реформ 60-70-х годов XIX века, а потом и реформ 1905-14 годов. Именно тогда в России появились суды присяжных, земство и городское самоуправление, а потом и парламентская монархия с Государственной думой, ослаблялась и временами отменялась цензура печати. В эти десятилетия впервые в отечественной истории государство стало более-менее уважать права личности. Но, как мы помним, очень недолго – победившие в 1917-1921 годах большевики вопреки собственным лозунгам о “строительстве нового мира” построили мир очень и очень старый, можно сказать древний, повернув страну далеко назад, к восточной деспотии, усиленной современной техникой и механизмами тоталитарного управления.

Права человека и гильотина

Поправки (фактически дополнения) к американской конституции гарантировали свободу слова и печати, неприкосновенность личности и жилища, а также запрещали незаконные обыски и изъятие личных бумаг и вещей. На протяжении XIX века вносились новые поправки, одна из которых, ставшая итогом гражданской войны между Севером и Югом, объявляла незаконным рабство чернокожих и подчеркивали, что “Граждане Соединенных Штатов, независимо от их расы, цвета кожи или подневольного состояния в прошлом, имеют право голосовать на выборах, и это право не подлежит отмене или ущемлению ни Соединенными Штатами в целом, ни каким-либо из штатов в отдельности”. Однако реализация этих положений не была автоматической, а потребовала долгого пути и создания целого движения за гражданские права чернокожих, добившегося окончательной победы только к 1976 году – как раз к 200-летию Декларации о независимости США.

К сожалению, эти замечательные принципы, в отличие от аналогичных документов англосаксонских стран, были надолго скомпрометированы последующими событиями 1793-94 годов. Как писал Александр Пушкин об Александре Радищеве, сосланном в 1790 году в Сибирь за свою знаменитую книгу, проникнутую “французским заблуждением” (из резолюции Екатерины II, смягчившей вынесенный сенатом смертный приговор): “Мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедуемые с высоты гильотины, при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным рёвом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра.”

Вслед за ужасами якобинского террора последовали термидорианское разложение и коррупция, а за ними и наполеоновская казарма. Кстати, разложение термидорианского режима в 1794-99 годов теперь часто сравнивают с ельцинскими 1994-99 годами, а 18-е брюмера Наполеона, т.е. 2 декабря 1799-го – с путинским 31-м декабря 1999-го. При таких аналогиях страшно и подумать о том, что сулит России и нам, ее соседям по Евразии, наступающий 2004 год, если в 1804-м бывший поручик Бонапарт официально короновался императором – слишком уж соблазнительный пример для бывшего подполковника ГБ!..

Подход к правам человека немецких националистов середины ХIХ века вполне разделял и младогегельянец Карл Маркс (кстати, на Гегеля идеологически молились и марксисты, и немецкие националисты, и русские славянофилы, а вот зато категорическим императивом “калининградского философа” Иммануила Канта все восхищаются вчуже, и в основу политического учения его почему-то никто не положил). Основоположники научного коммунизма рассматривали принцип прав человека как буржуазный предрассудок: по Марксу люди могут чего-то добиться, лишь перестав думать о себе по буржуазному, т.е. перестав считать себя личностями, обладающими какими-то неотъемлемыми правами. Из этого исходили и российские коммунисты, сделавшие марксизм чем-то вроде государственной религии.

Однако они были гораздо большими лицемерами и, не в грош не ставя права человека в своей идеологии и практике, тем не менее продекларировали во всех четырех советских конституциях гражданские права и свободы по образцу конституций “буржуазных стран”, гарантируя (на словах) свободу слова и печати, собраний и уличных шествий. Правда, в тех же конституциях – ленинских-1918 и 1924, сталинской-1936 и брежневской-1977 (в Казахстане – 1978 года) пользование всеми этими свободами было обусловлено “интересами пролетариата” или “руководящей и направляющей ролью КПСС”. И надеюсь, у нас еще не всё на свете перезабывали, и значит, не все еще забыли, что полагалось советским гражданам за попытку воспользоваться своими конституционными правами без одобрения “свыше”. От этого лицемерия и государственного свинства мы ушли в 1988-91, к этому и пришли (вернулись на новом этапе) в 1995-99 годах.

Десятое декабря – 55 лет назад и сегодня

“Мир, прогресс, права человека – эти три цели неразрывно связаны.

Нельзя достигнуть какой-либо одной из них, пренебрегая другими.”

(А.Д. Сахаров

“Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе”)

Итак, советское правительство ничего не имело против принятия этих документов, оно “забыло” лишь об одной малости – опубликовать на русском языке, не говоря уж о языках остальных народов СССР, сам текст ВДПЧ. Зато никогда, даже и много лет спустя после смерти Сталина, органы “вооруженного отряда партии” (той самой) не забывали исправно изымать текст Декларации при обысках в жилищах своих “слишком умных” граждан. В одном из невыдуманных анекдотов Сергея Довлатова зафиксирован вопрос следователя КГБ обыскиваемому диссиденту: “Сами ли вы являетесь автором этого клеветнического документа, или от кого-то его получили, и от кого именно?”

Именно с чтения и распространения текста ВДПЧ, а позднее также и документов “пятой корзины” Заключительного акта Хельсинкского совещания глав государств 1975 года, для многих в бывшем Советском Союзе начиналось участие в правозащитном движении. А календарная близость годовщин принятия ВДПЧ и тогдашней советской Конституции (5 и 10 декабря) породила в середине 60-х и начале 70-х годов традицию “несанкционированных сборищ” на Пушкинской площади в эти красные дни. Во время митингов над толпой появлялись плакаты, обращенные к властям: “Соблюдайте вашу Конституцию!” Почти каждый из митингов кончался разгоном и арестами, судами и тюремными сроками, а к концу 70-х годов после тотальных посадок и вынужденных отъездов в эмиграцию декабрьские митинги прекратились.

Но они возобновились в 1987-88 годах, сразу же с началом горбачевской перестройки. 10 декабря 1989-го во главе манифестации на Пушкинской площади был Андрей Дмитриевич Сахаров – за четыре дня до смерти. Его похороны в Москве 17 декабря того же года вылились в колоссальную манифестацию, свидетелем и участником которой посчастливилось быть и автору этих строк. В те дни я оказался в Москве проездом, возвращаясь в Алма-Ату из Вильнюса, откуда вёз отпечатанный там тираж первого номера первой в Казахстане печатной независимой газеты “Мнение”, редактором которой я был вместе с Алексеем Пугаевым, а главным инициатором создания газеты был Сергей Дуванов, встречавший меня с газетой на своей машине в аэропорту. (NB: Алексей Андреевич погиб в начале января 2002 года при обстоятельствах, не исключающих заказного убийства, Сергей Владимирович был арестован по сфабрикованному обвинению в конце октября 2002 года и поныне находится в заключении. Похоже, что история действительно развивается по спирали...)

Правозащитное движение – тема отдельной статьи, здесь же обязательно следует упомянуть, что созданный в 1998 году в Москве музей Сахарова полностью называется Музей и общественный центр “Мир, прогресс и права человека” имени А.Д. Сахарова. Сюда же кстати и парадокс московской политической ономастики: в Москве проспект Сахарова соседствует с проспектом Андропова.

Политическую традицию правозащитного движения в сегодняшнем Казахстане продолжает демократическая оппозиция и независимая пресса, за что терпит от властей всевозможные утеснения и ущемления. Собственно же правовую традицию продолжают наши правозащитные организации, прежде всего Казахстанское международное бюро по правам человека и соблюдению законности (директор Евгений Жовтис, его заместитель Жемис Турмагамбетова) с филиалами во всех регионах страны. Отдельные политические ниши занимает каждая из трех других правозащитных организаций: Алматинский Хельсинкский комитет по правам человека (председатель Нинель Фокина), общественный правовой фонд “Интерлигал” (директор Сергей Злотников) и общественный фонд защиты свободы слова “Адил соз” (президент Тамара Калеева). Издаются правозащитные бюллетени и книги, проводятся конференции, семинары и круглые столы.

Казахстанские власти в принципе не запрещают работу этих организаций (всё-таки негативный опыт советских коллег не прошел даром) и даже иногда идут с ними на контакт (внешний имидж страны того требует). Зато власть охотно противопоставляет независимым правозащитным организациям и личностям псевдонезависимые и псевдоправозащитные. Так, КМБЧП и АХК противопоставляется комиссия по правам человека при президенте РК, правозащитнику Евгению Жовтису – омбудсмен Болат Байкадамов, а в сфере защиты прав прессы “Адил созу” противопоставляется Исполком Конгресса журналистов Казахстана.